[an error occurred while processing the directive]

Урок царям


      Известия № 30.11.04
      Безотносительно к тому, чем кончится Великая Ноябрьская Оранжевая Революция, спорить с киевскими революционными массами довольно бессмысленно. Если фразы «Пусть земля горит под их ногами в каждом уголке страны!» не вызывают воспоминаний о том, что бывает, когда земля в самом деле начинает гореть — значит, не вызывают. Если призыв к юношеству «Прекращайте учебу! Эта власть вас ничему не научит!» не рифмуется с хунвэйбинами и Великим Кормчим — значит, не рифмуется. Вещь обычная — можно подумать, что революционные толпы 1792 или 1917 гг. были восприимчивее к расхолаживающим замечаниям. Когда нам доказывают, что люди, мерзнущие на майдане, пришли туда не за гроши, а по зову сердца (что уже как бы является индульгенцией для всего происходящего) — так Тюильри тоже штурмовали не из расчета 1 луидор в сутки, а на общественных началах. Конечно же, революционное действие отличается особой атмосферой, опьяняющей народ и склоняющей его делать то, чего он в иных условиях делать ни за что бы не стал. Протрезвление наступает либо от очень жестких действий власти, либо (если власть капитулирует) от окончательной победы и последующего похмелья.
      Но что случилось на Украине, то случилось — за грехи ее правителей и народа Бог попустил революцию, и буди Его святая воля. Сейчас для нас уже важнее то, что революционная горячка (или зараза, как говорили монархи в конце XVIII века) не слишком считается с границами. Во всяком случае, когда речь об образованном классе, который, как в 1789 и 1917 г., первым заражается заграничной модой. Наш российский beau-monde сегодня вполне оранжев — в духе лучших традиций пролетарского интернационализма. «Молодцы венцы. Суд жгут. Зер гут». А равно и в стиле века XIX-го, когда в России так хорошо мечталось о Конвенте и Комитете общественного спасения — «Вот и нас бы так, как в просвещенных странах!». Иначе говоря, если в смысле материальном, организационном etc. устройство в России березовой революции пока что весьма проблематично, то в части состояния умов все обстоит очень бодро. Возможно, с желающими митинговать на Червоном Майдане перед администрацией президента РФ есть пока трудности (так ведь на то и революционная организация, чтобы трудности преодолевать), но с интеллектуальным сообществом, готовым призывать и благословлять современных Дантонов и Троцких — проблем нет никаких. Чем бы ни кончилось дело в Киеве, обкатка русских умов на классической, самого ходульного извода революционной риторике уже произведена — и с безусловно положительной реакцией. То, что революции — урок царям, они усвоили и радостно повторяют, то, что революции — не менее страшный урок народам и самим революционерам — для них так же недоходчиво, как и в старые годы революционных мечтаний.
      Существенно, что в смысле как идейном, так и эмоциональном русские оранжевые умы находятся в куда более самонадеянном состоянии, нежели в 1991 г. — несмотря на то, что он считается образцом революционной горячки. Тогда удалось обойтись очень малой кровью — сравнительно с тем, чего можно было ожидать, — поскольку сама освободительная идея 15-летней давности была парадоксальной. Революция 1989-1993 гг. мыслилась как контрреволюция, как преодоление Семнадцатого года, что очень сдерживало идейную безоглядность. Положительные переклички с великими революциями прошлого были невозможны — совершающим контрреволюцию не к лицу якобинская риторика. Этот парадоксальный внутренний тормоз (он же — стабилизатор) уберег от многого, но парадоксы неустойчивы, сейчас этого тормоза уже нет, и самоидентификация с 1789 и 1917 гг. внутренне разрешена. Опять же нужно помнить про очень сильный исторический страх, владевший тогда обеими сторонами. Разошедшиеся во всех остальных смыслах народ и партия были едины в одном отношении — в тогда еще живой памяти об ужасах гражданской войны (и шире — всей русской истории XX века) и в боязни снова попасть в Семнадцатый год. Унаследованный от советской истории (ибо 1991 г. творили советские люди) нутряной страх — «предчувствие гражданской войны» — оказался спасителен, удерживая всех на каком-то последнем пределе. Но прошло пятнадцать лет, поднялись новые свободные поколения, для которых советские страхи смешны и непонятны. Риторика 1917 г. для них — не леденящее душу мигание красной лампочки на реакторе, а путеводный маяк. При таком умственном регрессе общества — в сочетании с не менее впечатляющим умственным регрессом власти — вполне возможен такой урок царям, после которого Россия, от предыдущего урока харкавшая кровью весь XX век, будет харкать и весь век XXI-й. [an error occurred while processing the directive]