[an error occurred while processing the directive]

Политическая афазия


      Интеллектуальный капитал №3-3 20.1.99
      Зачастую люди избегают ходить к врачу, исходя из инстинктивного (и, как правило, верного) предположения, что коготок увяз, всей птичке пропасть - решение мелкой проблемы со здоровьем потребует более глубокого обследования, а это обследование выявит такой букет болезней, после которого впору думать об услугах не столько врача, сколько священника. Лечение российских хворей оказывается из того же разряда. Последовательные попытки врачевания открывают ту печальную истину, что больна не только экономика, но и политическая система представляет из себя нечто крайне малоудовлетворительное - как на уровне структур, так и на уровне персоналий (так называемая "российская элита").

      Вавилонское единство и согласие

      Этим дело, однако, не ограничивается: при дальнейшем осмотре выясняется, что существенно поражено и политическое сознание нации, причем на самом фундаментальном уровне - уровне языка. Основополагающие политические понятия (например, "фашизм", "либерализм", "социал-демократия", просто демократия etc.) могут значить все, что угодно, и в итоге не значат ничего.
      Когда общество пребывает в состоянии политической афазии, разговоры о полезности компромисса, консенсуса etc. теряют значительную часть своего смысла, ибо инструментом компромисса является язык. При десемантизации политического словаря этот инструмент работать не может. Рекомендации, прозвучавшие при строительстве вавилонской башни - "сойдем же и смешаем там язык их, чтобы один не понимал речи другого (Быт.11,7)" - в полной мере реализовались при строительстве посткоммунистической России.

      Терминологические причуды

      Отчасти основоположником этой вредной традиции можно считать В. В. Жириновского, благодаря которому понятие "либеральный демократ" (само по себе, кстати, достаточно сложное, ибо отношения либерализма и демократии - см. ниже - далеко не идилличны) где-то уже с 1990 - 1991 гг. попало в разряд неприличных.
      Дальше - больше. Языкотворческим успехам лидера ЛДПР успешно поревновал глава правительства г. Москвы Ю. М. Лужков, открывшийся миру в качестве лейбориста, социал-демократа, а равно гуманного шведского социалиста. И как-то даже неудобно объяснять, что суть социал-демократии в сглаживании противоречий между трудом и капиталом посредством широко уравнительного налогового перераспределения и развития социального страхования, тогда как суть Moscow-prosperity заключается в сглаживании противоречий между властью и собственностью посредством их совершенного слияния и в широком развитии кормушек для лучшего оприходования казны. Некоторая (и даже существенная) разница между феодалами и эсдеками все-таки имеется.
      Совсем уж странная картина наблюдается по части фашизма. Изначальная некорректность названия (корпоративное государство Муссолини при всех своих недостатках - это далеко не Третий Рейх, а "фашизм" в России ассоциируется преимущественно с Рейхом) привела к тому, что слово обратилось в сугубое ругательство, которым перебрасываются по принципу "от такового слышу!" - см. перебранку деятелей НТВ и патриотов, где первые укоряют в фашизме генерала Макашова и ему подобных, а последние не менее живо обличают еврейский фашизм. Поскольку кроме еврейского существует также либеральный фашизм, демофашизм etc., слово можно считать окончательно погубленным в терминологическом отношении. Если политик N. прилюдно поименовал политика Z. мудаком, этимологические разыскания касательно праславянского и даже индоевропейского корня "mond*", означающего как мудрость, так и мужскую силу, были бы вряд ли уместны - с фашизмом картина абсолютно та же. Если бы мы действительно боялись угрозы русского фашизма, нужно было бы срочно переходить к общепринятому корректному термину "национал-социализм" - чего, конечно, не случится.

      Беды либерализма

      Несколько особняком стоит либерализм. Лица, именуемые "социал-демократами", "либеральными демократами", "фашистами", "лейбористами" вообще не имеют никакого отношения к првильному смыслу соответствующих терминов - подобно тому, как лишены смысла ордена и эполеты ряженых казаков. Либеральный казус более интересен, ибо либералов, иначе, сторонников личных свобод принято обвинять в том, что никакие они на самом деле не либералы. Уже не простодушный Ю. М. Лужков, но знатный политолог Л. Шевцова недавно уличила либералов, то есть "правых" в сугубом неуважении к парламентаризму и проблемам более правильного (т.е. в пользу Думы) разделения властей, тогда как, по мнению политолога, именно любовь к народному представительству должна быть существенной заботой либерала.
      Обвинять либералов в том, что они вовсе являются демократами, то есть не чтут народного мнения, а, следственно, и либералами на самом деле не являются, действительно, стало занятием общепринятым.
      Более огорчительно то, что и либералы вряд ли вполне готовы к логическому исповеданию своей веры, заключающейся в том что безусловно первичной для них является гражданская свобода, подразделяющаяся на "свободу тела" (свободу владения и распоряжения имуществом, свободу передвижения, свободу от всех видов частноправовой зависимости, от произвольных конфискаций и наказаний) и "свободу духа" (свободу совести, слова, печати etc.). Политическая же свобода, т. е. участие граждан в управлении государством, таким безусловным credo либералов отнюдь не является. К собственно политическим правам отношение куда более философическое - "постольку - поскольку". Как формулировал это в терминах аристотелевской логики М. А. Алданов, свобода есть первичная субстанция, демократия - всего лишь акциденция. Если свобода и демократия совпадают в своих устремлениях, дружно идя рука об руку, то благо той стране, но в принципе совпадать в том они вовсе не обязаны, и экзистенциальный выбор между субстанцией и акциденцией в любой момент может оказаться неизбежным.
      Суть дела в том, что свобода и демократия имеют принципиально различную метафизическую основу. Свобода, сколько бы об этом ни забывали, покоится на том неотмененном обстоятельстве, что человек есть образ и подобие Божие. Демократия, будучи в известных обстоятельствах весьма полезным общественным установлением, столь высокой санкцией похвалиться не может. Все ее оправдание в том, что она работает - "it works", если же этой работы не наблюдается, то нет и оправдания. Тем более - примата над свободой.
      Поэтому молиться и на парламентаризм вообще, и на особенно привлекательные формы нынешнего российского парламентаризма либералам было бы несколько странно. Учреждение в Охотном Ряду, страстно желающее похерить все, что имеет известное отношение и к свободе тела, и к свободе духа, вряд ли может быть предметом либерального поклонения.

      Инвертированный Ульянов-Ленин

      Неготовность либералов к явному исповеданию своей веры, наподобие вышесказанного, вполне понятна. Дело не только в том, что на носу выборы и внятные объяснения насчет народного представительства могли бы быть избирателями не так восприняты. Дело еще и во внутренней неготовности спокойно сказать, что либерализм - вещь очень жесткая, потому что свобода - вещь жесткая. Все бытовое употребление терминов "либерализм", "либеральный" вопиет против этого, ибо в быту эти термины призваны воплощать уступчивость, попустительство и кротость вплоть до непротивления злу насилием. В 1992 г. простой сердцем вице-президент РФ А. В. Руцкой, обличая правительство Гайдара, указывал, что министры - лжелибералы, тогда как он, Руцкой, стоит за подлинно либеральную, т.е. мягкую и гуманную экономическую политику, когда денег всем выдают quantum satis. Языковое чутье Александра Владимировича не может не вызвать уважения.
      Собака зарыта в том, что за семьдесят лет коммунизма языковая изоляция принесла свои плоды. Подобно тому, как и Киевская, и Московская Русь, живя в изоляции от латыни, были тем самым отрезаны от всего понятийного аппарата западного Средневековья - и это отсутствие схоластики нам до сей поры икается, - так и Русь Советская была еще более надежным образом отрезана от первоисточников, могущих разъяснить суть и смысл основополагающих принципов западной культуры.

      От противного

      В итоге сработал нехитрый механизм присвоения смыслов от противного. Поскольку христианство, либерализм, буржуазная демократия, социал-демократия тоже были неоднократно и с превеликим смаком обруганы в общедоступных трудах основоположника, да и в последующих общедоступных ругательствах не было недостатка, подспудная критическая мысль советского человека пришла к выводу, что предметы, столь энергически обругиваемые коммунистами, в действительности должны быть чудо как хороши.
      Отсюда усвоение христианства, либерализма, etc. как перевернутых ругательств. Поскольку проклятия семантически бедны, то результаты инверсии семантически не богаты и сводятся к тому, что соответствующие предметы толкования - это нечто хорошее, светлое, чистое и безусловно приятное.
      Как это толкование выглядело применительно к христианству, поучительно изложил о. диакон Кураев в своей книге "Сатанизм для интеллигенции" - самые сдержанные и корректные попытки христиан указать: "Мы исповедуем Христа распятого, воскресшего и паки грядущего со славою судити живым и мертвым, а очищение кармы - это пожалуйста, за углом" были восприняты публикой, ожидавшей от Церкви великия и богатыя приятности, как свирепый оскал православного тоталитаризма. Открытие того, что ни Церковь ни ее Глава вовсе и не ставят себе цели быть приятными всем, произвело совершенно обескураживающее впечатление.
      Mutatis mutandis та же судьба постигла и либерализм. В последовательном исповедании идеала свободы тоже нет ничего всеобще приятного - посулы раздать всем все уж точно и приятней, и сладостней. Когда, допустим, лидер "Яблока" Г. А. Явлинский объявляет себя либералом, то, вероятно, Б. Н. Чичерин и авторы сборника "Вехи" переворачиваются в гробах, но с точки зрения советских людей, использующих для обозначения ключевых понятий человеческой жизни инвертированные советские ругательства, такая саморекомендация и справедлива, и заслуженна.
      То, что с таким языковым инструментарием Россия долго будет бултыхаться в грязи (и дай Бог, чтобы не в крови) - это другой вопрос, сводящийся к тому, как скоро советским людям надоест быть таковыми - в том числе и в языковом отношении. [an error occurred while processing the directive]