[an error occurred while processing the directive]
Московское руководство как коллективный Эдуард VI
Сегодня №34 22.2.94
В том, что руководство московского ГУВД на днях обратилось в МВД РФ с просьбой помочь вернуть в УК РФ статью о бродяжничестве и попрошайничестве, большого дива нет. Из той же среды московского начальства еще в октябре 1993 года исходил проект президентского указа, фактически аннулирующего и право на свободу передвижения, и какую бы то ни было неприкосновенность личности - и зарезать указопроект удалось лишь после большого скандала, устроенного выбороссовским окружением президента. Причина регулярного изготовления в мэрских канцеляриях такого рода законодательных предположений кроется не только и даже не столько в особенной склонности правительства Москвы к административному восторгу. И восторг, и указопроекты в равной мере суть лишь следствия той фундаментальной закономерности, что построение патерналистского хозяйства невозможно без более или менее существенного ограничения не то что политических, но и чисто гражданских прав обитателей патерналистского рая. В борьбе с бродягами руководитель столичного ГУВД Владимир Панкратов (Пантократов, как случайно обмолвился один аккредитованный в Москве высокопоставленный европейский дипломат) руководствуется нормальным принципом российских этатистов: "Как Петр I упрощал строение народа, прометая все желобки и пазы между сословиями, так действовала и наша социалистическая паспортная система: она выметала именно промежуточных насекомых, она настигала хитрую, бездомную и ни к чему не приставленную часть населения" (А. И. Солженицын. "Архипелаг ГУЛАГ").
Проблема в основном в том, как московское руководство видит практическую реализацию своих замыслов, ибо практическое понимание весьма многих московских начальственных высказываний дается с трудом. Например, вице-премьер Мосгорисполкома Константин Буравлев, узнав об убийстве супрефекта Восточного округа Александра Алешина, объявил, что "в ответ на данную акцию будут приняты такие меры, каких Москва еще не знала". Учитывая, что Москва знала при Иоанне IV опричный террор, а при Петре I - стрелецкие казни, непросто даже и представить, каким образом Буравлев рассчитывает превзойти названных государей.
Средневековые властители тут помянуты не случайно, ибо сам замысел московского начальства восстановить отмененную в 1992 году ст. 209 УК, карающую тунеядцев, вполне коррелирует с воспетым классиками марксизма английским "кровавым законодательством" эпохи первоначального накопления. Заимствованные из английских статутов той эпохи выражения типа homo errans fera errante peior ("бродячий человек хуже бродячего зверя") вполне могли бы украсить лексикон московских руководителей, как и вряд ли удивительно было бы услышать от столичных вождей по телеканалу МТК, что бомж atrocior aspide, draconc, lynce et basilico, т. е. страшнее аспида, дракона, рыси и василиска.
Без английского опыта времен Эдуарда VI и Марии Кровавой (XVI в.) тут обойтись трудно, поскольку механическое восстановление старой ст. 209 ("Занятие бродяжничеством или попрошайничеством либо ведение иного паразитического образа жизни", наказуемое лишением свободы на срок от года до двух лет, а в случае рецидива - до трех) ничего не дает. С одной стороны, вся нынешняя суета вокруг амнистии в немалой степени связана с чудовищным переполнением мест лишения свободы. Когда некуда сажать пойманных с поличным настоящих преступников, идея отправить за колючку еще и многотысячную армию бродяг вряд ли может сильно понравиться тюремному ведомству. Собственно говоря, английские власти эпохи огораживании столкнулись с той же проблемой - количество согнанных с земли крестьян росло с такой скоростью, что никакое тюремное хозяйство его не могло поглотить, и в качестве универсального средства осталась только виселица.
С другой стороны, ст. 209 действовала в условиях хотя и реального, но социализма - государство реально гарантировало каждому своему члену на нищенских условиях, но трудоустройство, и, быть может, каторжную нору в общежитии или богадельне - но все-таки нору. Деяния, предусмотренные ст. 209, означали самовольный переход от подначальной и лояльной нищеты к нищете индивидуальной и нелояльной - за это самое самоволие тунеядца и сажали. В нынешних условиях, когда государство не гарантирует ни занятости, ни крыши над головой, преследовать бродяг можно отнюдь не за нарушение официально отмененных правил игры, но исключительно за самый факт их, бродяг, существования. Идея московского ГУВД и Эдуарда VI в том, чтобы приравнять не зависящий от воли человека проигрыш в struggle for life к зависящему от его воли сознательному злодеянию. Если так, то для оправдания такого неожиданного юридического хода необходима крайняя дьяволизация проигравшего - отсюда все вышеприведенные рассуждения про аспида и василиска, отсюда и нынешние рассказы про сверхъестественные доходы нищих.
В частичное извинение индивидуального Эдуарда VI, и в осуждение нынешнего коллективного Эдуарда VI можно сделать несколько замечаний. Общий уровень экономического развития и мизерные доходы английской короны не давали властям возможности - буде они того даже бы и пожелали - создать сколь-нибудь эффективную систему призрения экспроприированных. Наблюдения над нынешними экономическими проектами (объединение денежных систем с Белоруссией, субсидии Заверюхе, устройство пышных "дней города") заставляет усомниться в том, что устройство ночлежек и благотворительных кухонь совершенно невозможно в смысле финансовом - тем более что к этому устройству мэрия и не пыталась приступать. Это не говоря о том, что разрушительным набегам милиции уже подвергались места призрения (на Павелецком вокзале, например), не стоившие казне ни копейки и содержавшиеся на средства филантропов. В таких случаях ссылки на бедность вполне неуместны, и огорчительно непонимание того, что продекларированная патерналистская модель хозяйствования в своем честном варианте предполагает не только приятное и взаимовыгодное патронирование полюбившихся мэрии свежевымытых предпринимателей, но и неприятную обязанность призревать вовсе невымытых и даже вшивых бомжей.
Создатели английского "кровавого законодательства" по понятным причинам не могли ознакомиться с посвященными их эпохе общезанимательными трудами экономистов ("Капитал" К. Маркса) и беллетристов ("Принц и нищий" М. Твена, "Человек, который смеется" В. Гюго). Московское "правительство экономических реформ" такого извинения не имеет, и остается предположить, что его члены в детстве и юношестве либо не читали рекомендуемой литературы, либо по какой-то непонятной причине сознательно вдохновляются справедливо критикуемыми в коммунистической и патриотической прессе картинами кровавого первоначального накопления.
[an error occurred while processing the directive]