В начале 80-х годов, в самый разгар работ в рамках «Стратегической оборонной инициативы» в США было более 4 миллионов людей, допущенных к работам по секретной тематике. Значительную часть этих людей называют учеными, то есть относят к тому же сословию, к котором относились Эйнштейн и Фарадей, Дарвин и Пастер, Гильберт и Пуанкаре. Однако общего у этих ученых, вопреки широко распространенным представлениям, очень мало. Да, и те, и другие решают сложные математические задачи и ставят эксперименты, пишут книги и статьи, читают лекции студентам и выступают на научных конференциях. Но это только внешняя форма, не более того. Различие носит малозаметный характер, и, как правило, не осознается широкой публикой. Оно состоит не в том, что великие ученые прошлого занимались фундаментальными проблемами, а большинство современных ученых – в основном, прикладными. Различие состоит в изменившемся отношении к предмету исследования.

Современные американские ученые с нетерпением ждут начала широкомасштабного финансирования работ над новой СОИ – программой национальной системы противоракетной обороны. Даже придумана специальная версия оправдания такой программы, что работы по НПРО никому не угрожают, что сама НПРО будет заведомо неэффективной, а положительные эффекты этих работ будут чисто побочными. Мол, финансирование военных разработок даст результаты, полезные с общенаучной точки зрения, и эти результаты обязательно приведут к небывалому подъему высоких технологий, расцвету науки и образования в Америке.

Экзотичность этой точки зрения заключается в том, что ее пропагандисты заранее признают обреченность проекта, на который они просят деньги. Мол, мы знаем, что у нас все равно ничего не получится, но дайте нам денежек, мы вам придумаем, что-нибудь такое чудесное, а что – вам все равно не понять. Разумеется, американские налогоплательщики вправе тратить свои деньги на что угодно. Но, я полагаю, такая версия, будь она совершенно открыто высказана в США, не очень бы устроила американских налогоплательщиков, они, конечно, болваны, но не до такой же степени! Скорее всего, эта версия предназначена для внешнего употребления. Мол, впрямую, никому ничего не грозит, но Америка полна решимости сохранить свое технологическое лидерство любой, в том числе и такой, ценой.

Конечно, американский налогоплательщик, очень озабочен тем, куда пойдут его деньги, но американские ученые теперь хорошо знают, что их надо потратить самым эффектным образом. Это не опечатка: речь идет именно об ЭФФЕКТНОМ, а не ЭФФЕКТИВНОМ использовании выделенных средств. Именно в этом и состоит изменение в подходе к предмету исследования, о котором шла речь несколько выше.

Как известно, существует далеко идущая аналогия между работой следователя и исследователя, между расследованием и исследованием. Даже слово «пытливость» весьма двусмысленно, оно напоминает нам о том, что исследователи в своих лабораториях пытают природу, подобно тому, как инквизиторы пытали еретиков в своих застенках. Различие между работой следователя и исследователя состоит в том, что первому противостоит субъект, а второму – объект. Поэтому результаты работы следователя гораздо проще фальсифицировать. Ведь объект – природа, доступен для пыток всем потенциальным следователям, в принципе, любой исследователь всегда в состоянии повторить результаты, воспроизвести их в своей лаборатории. Невозможность воспроизводства результатов эксперимента означает либо отсутствие должного контроля, либо прямую фальсификацию результатов исследования.

Почему я завел речь о фальсификации? Дело в том, что исследователь, стремящийся представить свои результаты наиболее эффектным образом, находится на грани фальсификации результатов или даже переходит ее; мотивация фальсификатора зачастую бывает очень сходна с мотивацией ученого, стремящегося получить грант. И тому, и другому нужно убедить оппонентов в своей правоте любой ценой. Фальсификатор всегда верит в то, что предлагаемая им гипотеза верна, только какие-то субъектные моменты и невезение мешают поставить удачный эксперимент. Ученый, стремящийся получить грант, убежден в важности и перспективности темы, на работы по которой он просит денег. Кстати, напрашивается еще одна аналогия – со следователем, который убежден в том, что подследственный совершил гораздо более злодейское преступление, чем то позволяют доказать имеющиеся в распоряжении следствия улики. К счастью для следователя имеется гораздо больше возможности замести следы своей фальсификации, чем у исследователя.

Чтобы было легче понять, какую эволюцию прошла наука в 20-м веке, я вкратце изложу историю одной из громких научных фальсификаций прошедшего века – историю австрийского зоолога Пауля Каммерера, пытавшегося доказать, что приобретенные признаки наследуются. Эта история описана в книге Артура Кестлера “The Case of the Midwife Toad”, вышедшей в 1971 году. Книга наделала много шума в научных кругах и среди широкой публики. Кестлер известен у нас в стране только по роману “Darkness at Night” (в русском переводе – «Слепящая тьма») о сталинских репрессиях. Кроме романов Кестлер писал также книги на научные и околонаучные темы, в частности, о парапсихологии. Кестлер представил трагичную судьбу австрийского ученого как заговор националистически и религиозно настроенных ученых против прогрессивного ученого, талантливого экспериментатора, идущего наперекор общепринятым взглядам. В книге весьма карикатурно представлены многие выдающиеся генетики 20-го века и сама генетика, что, конечно, способствовало раздуванию скандала вокруг книги и, соответственно, увеличению тиражей.

Каммерер, как уже говорилось выше, был сторонником теории наследования приобретенных признаков. Чтобы доказать ее экспериментально, он провел многочисленные опыты с различными земноводными – саламандрами, протеями и др. Но наибольший интерес вызвали его опыты с жабами-повитухами (Alites obdtetricans). Это земноводное размножается уникальным способом. В отличии от многих амфибий, жабы-повитухи спариваются на суше. В это время самец удерживает самку передними конечностями, она откладывает яйца, а самец их оплодотворяет. У большинства земноводных, которые спариваются в воде, на передних лапах у самцов имеются так называемые брачные мозоли, они помогают самцам удерживать самок, чтобы они выскользнули. Жабы-повитухи размножаются на суше, поэтому у самцов нет брачных мозолей. Каммерер на протяжении многих лет ( с 1903 по 1923) разводил жаб-повитух в террариуме со специально подобранными температурными условиями. Бассейн был с прохладной водой, а в самом террариуме была высокая температура. Так как жабы-повитухи плохо выносят тепло, то в конце концов они были вынуждены спариться необычным для их вида способом – в воде. Через несколько поколений у самцов, как утверждал Каммерер, появились брачные мозоли, которые затем передавались по наследству. Никому не удалось воспроизвести результаты Каммерера. А препараты и живых особей он отказывался посылать в другие лаборатории, ссылаясь на то, что жаб-повитух очень трудно выращивать в неволе, и очень жалко таких дорогих животных убивать для фиксации в препаратах. В конце концов ему все же пришлось предъявить препарат. Английский зоолог Г. Нобл сразу установил, что в лапку была впрыснута китайская тушь, которая придавала образцу внешнее сходство с препаратом брачных мозолей.

Разразился колоссальный скандал. В результате Каммерер покончил жизнь самоубийством (это случилось в 1926 году). Каммерер всерьез рассматривал приглашение переехать на работу в Советский Союз. Он даже успел переслать в СССР свою библиотеку. К наследованию приобретенных признаков в СССР относились с большим интересом, считали это направление перспективным для создания нового человека. Позже это направление в СССР возглавил Т.Д. Лысенко, который долго морочил голову руководству, хотя по уровню подготовки, как научной, так и фальсификаторской, он был на голову ниже Каммерера. Тем не менее, Лысенко хорошо понимал, как важно эффектно представить свои результаты – гораздо лучше, чем Каммерер. Поэтому он и удержался на плаву гораздо дольше Каммерера и не страдал, в отличии от него приступами научного самоедства.

В середине 20-го века в развитии науки произошел большой скачок, заключающийся в том, что Наукой заинтересовалось Государство и Большой Бизнес. Такой союз, точнее переход Науки на содержание к Государству или Большому Бизнесу привел ученых к массовому исцелению от «синдрома Каммерера». Суть этого процесса состоит в изменении «цены вопроса». Когда Каммерер в начале 20-х годов посетил США с лекционным турне, английские ученые рассматривали вопрос о выделении Каммереру гранта в размере 50 фунтов для посещения Англии. Именно 50, а не 50 тысяч. Однако большинство ученых выразили недовольство шумихой, которая сопровождала турне Каммерера. Научный мир Англии и США был шокирован газетными заголовками типа «Ученый победил там, где потерпел поражение Дарвин». Великий Томас Гент Морган отказался участвовать в работе спонсорского комитета. Он мотивировал это тем, что поездка организована как демонстрация success story, нежели чем научное мероприятие.

В наше время Моргана не поняли бы не только журналисты и политики, но и большинство его коллег. Сулить необычайные перспективы и чудо-технологии стало просто необходимым. Ведь ученые сейчас конкурируют в поиске истины, а в добывании денег. Будешь щелкать клювом – тебя опередят более шустрые коллеги. И тут же никакой шепетильности, свойственной ученым начала 20-го века быть не может. Ведь когда Эдвард Теллер раскручивал программу СОИ, речь могла идти о триллионе долларов! Ради получения таких денег люди готовы гнать любую туфту, любой коллега, пытающийся критически осмыслить результат, будет вызывать злобу, а уж если он открыто выступит с критикой! Конечно, его не сошлют в Сибирь, как поступали с оппонентами Лысенко, но серьезно испортить всю жизнь могут. Конечно, редко кто напрямую фальсифицирует результаты экспериментов, например, делая подчистки в лабораторных журналах, но существует огромное поле для инициативы и изобретательности в постановке экспериментов. Те же испытания системы ПРО дают прекрасный пример таких экспериментов. Условия испытаний специально выбираются таким образом, чтобы максимально облегчить получение нужного результата. Если это и не фальсификация, то что-то очень близкое к ней. Кроме того, сами условия непрерывной спешки объективно способствуют появлению большого количества ошибочных работ.

Таким образом, современная наука, обильно финансируемая государством и/или бизнесом мало чем похожа на настоящую науку, которая, выражаясь несколько возвышенно, занимается поиском истины. Современная наука занимается поиском не истины, а денег. Истина пока является промежуточным продуктом для добывания денег. Мотивировки, предложенные для оправдания программы НПРО, свидетельствуют о том, что современная наука готова вообще отбросить истину даже и в качестве промежуточного продукта для добывания денег. Вопрос состоит в том, можно ли такое занятие вообще называть наукой? Может быть, для этого занятия стоит придумать какое-нибудь другое занятие, чтобы не вводить людей в заблуждение?