Нет более благодатной темы для писателя или журналиста, как скрытые, латентные человеческие пороки. Читающую публику всегда привлекают различные аномалии, отклонения от нормы, уродства, извращения. Конечно, высоколобые критики могут обвинить в потакании низкопробным пристрастиям, но ведь автор имеет возможность заняться не только смакованием пороков, но и их бичеванием. С другой стороны, бичевание различных пороков в прессе ведет к разнообразной полемике – одни не соглашаются с тем, что бичуемые пороки являются пороками как таковыми, другие авторы оспаривают сам факт существования бичуемых пороков. Наконец, насмотревшись на полемику, появляется кто-то еще и объявляет, что нормы вообще не существует и приводит в защиту своей точки зрения рассуждения, подобные выкладкам персонажа Абэ Кобо.

Правда, эти выкладки носят отчасти пародийный характер. Если найдется сто первое отклонение от нормы, то получится, что более ста процентов людей ненормальны. На самом деле в приведенном Абэ Кобо примере (сто видов аномалий с частотой по одному проценту каждая) не сто процентов ненормальны. Легко подсчитать, что в этом случае примерно 36.6 % не будут иметь ни одной аномалии, а у остальных будет наблюдаться хотя бы одна аномалия. Можно подсчитать, сколько людей будет иметь в точности одну аномалию, в точности две и так далее. Естественно, что все эти вычисления основываются на предположении, что различные аномалии независимы друг от друга – иными словами доля, скажем, слабоумных, среди, скажем, сифилитиков такая же, как и среди прочих членов общества. Разумеется, это предположение в общем случае не верно. Но это вовсе не обесценивает подобные расчеты – они служат неким эталоном для сравнения. Ведь если, скажем, обнаружится, что среди сифилитиков не один, а три процента слабоумных, то подобное наблюдение будут указывать на связь между сифилисом и слабоумием.

Однако такие рассуждения, пожалуй, сложны для пишущей братии. Даже слишком сложны. Вот недавно схлестнулись в полемике два журналиста на тему о русском фашизме. Один убежден в том, что русский фашизм существует, причем в скрытой, латентной форме. Свою убежденность этот журналист обосновывает фактами нападений на представителей интеллигенции, которых произошло немало за последний год. Для этого журналиста системность происходящего очевидна – все потерпевшие были в очках, в шляпах и при портфелях, то есть представляли самую ненавистную для русских фашистов категорию граждан. И он смело делает заключение о латентном фашизме, который проник во все социальные поры. Другой журналист упрекает первого журналиста за то, что он умножает сущности, что, по его мнению, совершенно недопустимо для филолога. А раз так, заключает другой журналист, то и нечего тут системность приплетать. То есть системность, конечно, есть, все потерпевшие люди примерно одной социального типа, возраста, достатка – в этом согласны оба журналиста. Но первый журналист выводит свои заключения о проникновении латентного фашизма во все социальные поры из предположения, что у потерпевших простому грабителю просто нечего взять. Если же это не грабеж, то, несомненно, фашизм. Такое умножение сущностей и кажется недопустимым второму журналисту. Он считает, что ограбить могли и за сто рублей и полагает, что наблюдаемые факты избиений и убийств представителей интеллигенции легко объяснимы криминальной статистикой. Хорошее владение техникой статистических выводов и связей – вообще сильная черта второго журналиста. Например, он установил, что в трех из четырех случаев умножение сущностей оборачивается передергиванием.

Это пагубное пристрастие интеллигенции к умножению сущностей и ведет, по мнению, второго журналиста ко всем бедам интеллигенции – из-за этого слово «интеллигент» и приобрело свой уничижительный смысл, потому что интеллигенты ничем другим, кроме умножения сущностей и не занимаются. А если только сидеть и умножать сущности, то легко превратиться в банду. Что и случилось с первыми журналистом – он защищает свою банду. А защищать свою банду не имеет смысла - криминальная статистика легко все объясняет, и нет особых поводов для беспокойства. Более того, считает второй журналист, даже есть поводы для определенного оптимизма – если грабят за сто рублей, то это признак определенной успокоенности общества. Ведь если грабят за сто рублей, то это означает одно из двух: или те, кому надо больше чем сто рублей, уже насытились, или их всех переловили. Мощь подобного анализа просто потрясает. К каким глубоким выводам можно придти, если твердо откататься от умножения сущностей! Понятно, что стоит только умножить сущности, например, предположить, что можно грабить и по крупному и по мелочам, и что некоторым мелким грабителям иногда везет, то поводов для оптимизма будет поменьше. Но такое постыдное умножение сущностей, разумеется, не подобает настоящему филологу.

Расправившись, таким образом, и с латентным фашизмом и с его обличителем в лице первого журналист, второй журналист все же признает некоторые достоинства, наличествующие как у интеллигенции вообще, так и у первого журналиста. Например, умение думать. Или много знать. И призывает использовать эти знания и умения на благо Отечеству. Легко представить, какую пользу Отечеству принесут филологи, взявшие твердое обязательство не умножать сущностей. Конечно, филологов немного, а тех из них, кто не умножает сущности, видимо, и того меньше. Не знаю, распространяет ли это требование второй журналист и на не филологов, но, вообще говоря, требование не умножать сущности не филологи тоже используют, но с известной оговоркой. Не умножать сущности сверх необходимости. То есть когда нельзя объяснить факты имеющимися в наличии сущностями, их не только можно, но и нужно умножить. Об этом как раз и шла речь в самом начале. Расчеты частот различных аномалий на основе предположения об их независимости являются примером отказа умножения сущностей – то есть наличия связей между различными аномалиями. И если наблюдаемые частоты заметно отклоняются от расчетных, то необходимо ввести дополнительные сущности. Точно так же следует поступить и с убийствами среди интеллигенции. Феномен, о котором говорил первый журналист, все-таки существует – нельзя объяснить убийства интеллигенции случайными совпадениями. Правда, чтобы понять это, нужно немного сообразительности и небольшого знания арифметики.

В самом деле, среди убитых четырех человек - все ученые высокого ранга: члены-корреспонденты РАН, директоры институтов, проректор, заведующий кафедрой. Людей такой категории не очень много. Можно ли оценить их количество, скажем, в Москве, хотя бы по порядку величины? Сколько в Москве заведующих кафедрами? В Москве примерно 100 вузов (вряд ли сильно больше, в телефонном справочнике учебные институту занимают три с половиной колонки, и еще полторы университеты и академии, включая такие академии, как академию астрологии и метаинформации). Во всяком случае, вузов в Москве существенно меньше 1000. Среднее количество кафедр в вузе вряд больше 100, а, скорее всего меньше. Таким образом, кафедр в вузах Москвы порядка 10 тысяч. Поскольку население Москвы порядка 10 миллионов человек, то один заведующий кафедрой приходится примерно на тысячу человек. Это скорее завышенная оценка, чем заниженная, потому что вряд ли в Москве на каждые 100 жителей, включая грудных младенцев, приходится один заведующий кафедрой. Проректоров в Москве еще меньше – порядка тысячи, а директоров институтов РАН, скорее всего меньше еще на порядок. Если считать их убийства случайными событиями, то и убийства одного заведующего кафедрой должно приходится примерно на тысячу убийств. А ведь три убийства из четырех произошли буквально в течение месяца и три из четырех в Москве, на Юго-Западе. Убивают ли в Москве за месяц 2000 человек? Даже без обращения к криминальной статистике ясно, что такое предположение было бы абсурдным. Так что феномен, о котором пишет первый журналист, имеет место. По крайней мере, эти факты должны быть поводом для беспокойства. От них нельзя отмахнуться ссылкой на криминальную статистику и умножение сущностей. Хотя, делать из них вывод о проникновении латентного фашизма во все поры общества, столь же обосновано, как и утверждение о том, что три из четырех фактов умножения сущностей ведут к передергиванию.

Тем не менее, я не могу отрицать, что эти два журналиста умеют думать и много знают. Я не исключаю даже, что они знают арифметику. Конечно, они ее или не любят, или не хотят применять ее на практике, пусть даже и без пользы Отечеству. Да и вообще говоря, человеку умеющему думать вовсе не обязательно знать арифметику, и тем более применять ее на практике. Обратное утверждение тоже, видимо, справедливо. Скажу даже больше – применение арифметики на практики мешает думать, ведь иной раз получается совсем не то, что ты думал, а тогда совсем плохо – приходится из-за какой-то арифметики отказываться от собственных убеждений. А это означает, что мысль выходит из-под контроля мыслителя и у него получается совсем не то, что хотелось – приходится умножать сущности и вообще. Вот, например, один гоголевский персонаж тоже не любил умножать сущности. Взял и написал – «Испания», а получилось у него – «Китай». Значит, Испания и Китай – это одно и тоже. Правда, применять свои знания и умения на практике ему не позволили, и применили к нему карательную психиатрию. К нашим персонажам никто применять карательную психиатрию не собирается, они занимаются своим делом, третьей древнейшей профессией, то есть сочиняют различные мифы для удовлетворения идеологических потребностей элиты. Гоголевский персонаж отличается от них тем, что отождествление Испании и Китая, пожалуй, несколько экстравагантный миф, а в эпоху консерватизма, как известно, на экстравагантность нет заказчиков.