Мечта о спонтанном порождении согласия и порядка, о добровольном сотрудничестве без постороннего принуждения характерна не только для анархистов или либералов. Но мысль о том, что наилучшим правлением является такое, которое менее всего затрагивает дела людей, не чужда и консерваторам. Как я уже отмечал в предыдущей статье , в консервативной утопии Дж. Р. Р. Толкина в Хоббитании практически отсутствует правительство и аппарат принуждения – армия, полиция, суд и т.д. Сами хоббиты решают все вопросы по доброму согласию, у них почти нет преступлений, всюду царят добрые нравы, и никто никого не принуждает. Тут, конечно, сказалось чисто англосаксонское недоверие к любому правительству, свойственное англосаксам почти всех политических взглядов. Ведь даже социалистическая идея на британских островах была усвоена в форме так называемого гильдейского социализма, то есть такого социализма, при котором экономикой управляет не правительство, а сами работники, объединенные в гильдии по профессиональному признаку.

Понятно, однако, что итог такой спонтанной эволюции может нравиться далеко не всем. Англия, эволюционируя на основе традиционных ценностей, пришла, с точки зрения многих, к отрицанию этих ценностей. В стране произошла промышленная революция, границы между сословиями размылись до практической незаметности. Изменилась даже окружающая среда. Простое следование традициям привело к отрицанию традиций старой доброй зеленой Англии. Ощущение того, что в стране происходит что-то не то, можно заметить и на страницах произведений других английских писателей первой половины 20-го, гораздо более значительных, чем Толкин. Возьмем, к примеру романы, Ивлина Во, такого же католика и консерватора, как и Толкин. Даже сами названия его произведений говорят сами за себя – «Упадок и разрушение», «Черная напасть», «Пригоршня праха», «Мерзкая плоть»… Однако на страницах романов Ивлина Во мы не встретим положительного идеала. Толкин же сумел такой идеал создать. И этот идеал оказался привлекательным для молодежи, бунтующей против буржуазного общества.

На первый взгляд, это кажется парадоксом. Как можно совместить консерватизм с бунтом? Оказывается, можно, если вспомнить о том, что консерватизм многолик. Например, существует романтический консерватизм, полагающий свои ценности в прошлом. Эти ценности – ценности анархии и единения с природой и сделали эпопею Профессора столь популярной. Хоббиты – это очередное воплощение «естественного человека», не испорченного индустриальной цивилизацией, которую Толкин ненавидел всеми фибрами души. В романе есть ряд свидетельств того, что хоббиты – это благородные дикари, живущие в «естественном состоянии». Отсутствие у них правительства, армии и полиции, я уже отмечал. Кроме того, есть один важный признак – на территории населенные хоббитами и на их богатства, судя по всему, никто не претендует. Ведь если считать хоббитов буржуазией Средиземья, то все было бы совсем наоборот. От завоевателей просто отбою бы не было. Ситуация конфликта между рыцарем и буржуа проходит красной нитью через всю историю Средневековья. И что характерно, средневековые горожане очень даже неплохо умели защищать свою собственность. Скажем в знаменитой «битве золотых шпор» (1302 год) фламандская муниципальная пехота разбила рыцарское войско графа Артуа и убила 4000 рыцарей. Ничего такого мы не видим у Толкина. Скорее всего, потому что с хоббитов нечего взять, кроме картошки и капусты.

Другой парадокс состоит в том, что образ жизни хоббитов, на первый взгляд, не соответствует образу жизни дикаря. В западной традиции отношение к дикарю менялось несколько раз. Сначала первобытный образ жизни превозносил Руссо и его последователи. Руссоисты считали дикаря носителем всех мыслимых и немыслимых добродетелей, а первобытную жизнь – тем идеалом, к которому должны стремиться люди, чтобы обрести свободу. Затем оценки дикаря стали меняться, особенно в рамках так называемой протестантской этики. Согласно этим оценкам, образ дикаря весьма противоречив. С одной стороны, дикарь живет в крайне стесненных и скудных условиях, у него нет никакого досуга, поскольку он постоянно должен добывать себе пропитание тяжким трудом. Поэтому у дикаря недостаточно досуга, чтобы он мог заняться постижением высших духовных ценностей и создать культуру или изобрести, что-нибудь, хоть немного облегающее его беспросветную жизнь. С другой стороны, дикарь крайне ленив, он работает слишком мало, чтобы создать что-то путное. Этот противоречивый и малопривлекательный образ дикаря последователен только в одном – в малой привлекательности дикарского образа жизни.

Примерно в то самое время, когда Толкин создавал свое бессмертное творение, начался новый пересмотр образ дикаря. Он был инициирован результатами полевых исследований специалистов по экономической антропологии. Выяснилось, что образ дикаря, день и ночь добывающего себе пропитание тяжким трудом, не имеет ничего общего с действительностью. Оказалось, что современному дикарю, эскимосу ли, бушмену или папуасу, достаточно в среднем тратить около трех часов в день, чтобы получить количество калорий, соответствующее нормам Всемирной продовольственной организации. О такой продолжительности рабочего дня не смеют мечтать даже самые экстремистские из профсоюзных вожаков. По количество часов дневного сна, современные дикари впереди всей планеты. Интересно, что в некоторых языках примитивных народов понятия «работа» и «игра» обозначаются одним словом. Кроме того, выяснилось, что первобытная экономика в некотором смысле самая эффективная. Если первобытные охотники/собиратели на один затраченный джоуль энергии получают около ста джоулей энергии в пище, то уже при интенсивном доиндустриальном земледелии отдача с одного джоуля затрат энергии составляет десять джоулей. При интенсивном земледелии индустриальной эры отдача составляет порядка джоуля, а наиболее интенсивные формы современного земледелия, например, тепличное, дают выход порядка одной тысячной джоуля с джоуля затрат энергии

Такие факты поражают воображение, однако не следует забывать, что они являются проявлением закона снижающейся отдачи фактора производства. Первобытные экономики обеспечивают изобилие, но они не могут прокормить большее количество людей. Дикари регулируют численность популяции, хотя жестокие приемы, сразу приходящие в голову, такие как инфантицид и геронтоцид, встречаются достаточно редко. Чаше всего для снижения рождаемости используется удлинение периода кормления грудью новорожденных. Вывод, который можно сделать из этих наблюдений, таков: несмотря на многие недостатки, первобытный образ жизни имеет массу привлекательных особенностей для современного человека. Таким образом, восстанавливается первоначальный образ добродетельного дикаря, а первобытное общество кажется «справедливым обществом» (good society). Это общество, в котором люди живут в гармонии с природой и друг с другом, не загрязняют природу, и добровольно дарят друг другу подарки. В некотором смысле такое общество даже можно назвать неэкономическим. Поскольку дикари не используют ресурсы полностью, в первобытном обществе нет проблемы редкости ресурсов, и поэтому там, собственно, нечего экономить. Идеал, таким образом, был сформулирован. Встал вопрос о том, как этот идеал может быть реализован. Каким образом можно вернуться в Золотой Век? Ответ на этот вопрос может быть сформулирован одним словом: «технологии».

Несмотря на весь свой воинствующий антиматериализм, а может быть, именно благодаря ему, консервативные революционеры-романтики, были технологическими детерминистами. Впрочем, и сам Толкин, как мы видели в первой статье, тоже был технологическим детерминистом. Он полагал, что все устройства сложнее прялки или кузнечного меха, только разрушают гармонию. Революционеры были согласны с этим диагнозом – индустриальная революция превратила общество в огромную фабрику, изменила саму суть отношений между людьми. Индустриальная революция потребовала концентрации всего на свете – людей, капитала, ресурсов, экономической и политической власти и тем самым нанесла невероятный ущерб природе и людям. Однако дальнейшее развитие технологий позволит снять существующие проблемы. Технология – это своего рода магия, которая позволит превратить грязь в богатство. Американский экономист Пол Пильцер, кстати сказать, в 1985 –1992 году советник президента по экономическим вопросам в администрациях Рейгана и Буша-старшего, так и назвал свою книгу: «Теория и практика экономической алхимии».

Что же предложили экономические чудотворцы? Прежде всего, заявили они, фактор ограниченности или редкости ресурсов в современную эпоху теряет свое былое значение. К такому выводу их привело одно простое наблюдение. Имеющаяся в наличии технология позволяет нам определить, что является естественными ресурсами, а не наоборот. Например, до появления двигателя внутреннего сгорания, нефть не являлась особо ценным ресурсом, а бензин вообще считался бесполезным отходом переработки нефти, которая использовалась как смазочное масло и лекарство. Однако переход в статус ценных ресурсов происходить не навечно. Дальнейшее развитие технологий приведет к тому, что данный продукт снова утратит свою ценность. Поэтому развитие технологий снимает проблему редкости ресурсов и (потенциально) возвращает нас в ситуацию, в которой находились дикари, ситуацию изобилия ресурсов. На смену индустриальному, экономическому обществу, приходит общество постиндустриальное, постэкономическое.

Таким образом, благосостояние общества зависит от развития технологий, а развитие технологий определяется уровнем развития науки и техники, который, в свою очередь определяется развитием коммуникаций в обществе. Ведь, как пишет советник Рейгана и Буша, развитие науки и техники невозможно без обмена знаниями между учеными и инженерами. А, следовательно, все определяется скоростью обмена и переработки информации. Значит, все усилия должны быть направлены на развитие и широкое внедрение компьютеров и систем связи. Путь к новому Золотому Веку совершенно ясен – развивать средства коммуникации, компьютер - вот новое магическое устройство, главное звено в причинно-следственной цепи экономической алхимии.

Попытка реализации этих идей, кажущихся в наше время банальными и была предпринята в 80-90-е годы прошлого столетия. Надо подчеркнуть, что она пришлась в основном на период пребывания у власти в США и Великобритании политиков консервативной ориентации. Но следует отметить, что, хотя технологический детерминизм наиболее ярко выражен во взглядах таких политиков, как Рональд Рейган, по существу, в США сейчас существует национальный консенсус во взглядах на эту проблему. Почти все согласны с тем, что наука – это некая разновидность практической магии, помогающей Америке занимать лидирующие позиции в мире. Почти магической кажется концепция «новой экономики», экономики, не производящей никаких материальных благ и практически свободной от каких бы то ни было ограничений по ресурсам. Неудивительно, что в такой атмосфере возникают идеи, что в недалеком будущем вся экономика превратится в экономику «высокотехнологичных даров» (sic!). А лозунг «Работать играючи!», пущенный в ход в 80-е годы и также напоминающий о первобытном Золотом Веке, впечатан в массовое сознание рекламой компании Intel с сотрудниками в скафандрах, пританцовывающих прямо на рабочих местах.

Неудивительно также,что изменились взгляды на роль и будушую судьбу на всех иерархиях индустриальной эпохи. Большинство иерархий «среднего масштаба», таких как корпорация или национальное государство, объявлены вредными, устаревшими и обреченными на погибель. С одной стороны, новые технологии не требуют присутствия работников в одном месте, концентрации бюрократии в административных центрах. Поэтому набирает силу тенденция децентрализации, распыление власти в пользу мелких административно-территориальных образований, которые сами могут решать свои проблемы.Да и сама бюрократия должна исчезнуть. На ее смену придет адхократия (от латинского ad hoc, что означает «специально для данного случая»), то есть управленческая структура, создаваемая для решения определенной задачи и ликвидируемая после ее решения. С другой стороны, некоторые проблемы, например, экологические или борьбы с терроризмом, должны решаться на «наднациональном» уровне. Эта картина мира напоминает средневековую: с одной стороны - феодальная раздробленность, а с другой - существует некая наднациональная Империя, единственная во всей ойкумене.

Возникает вопрос, а кто в этом новом средневековье будет играть роль аристократии? На этот вопрос трудно дать однозначный ответ. Обобщенно можно сказать так – «элита». На жаргоне идеологов постэкономического общества принадлежность к «элите» определяется наличием «человеческого капитала». Например, выдающийся ученый или писатель является обладателем такого капитала. Но так же им обладает и знаменитый баскетболист или поп-звезда. «Человеческий капитал» этих людей возникает из-за того, что они обладают «знаниями». Вообще, «знаниям» и «технологиям» в теории постиндустриального общества придается почти мистическая роль фактора, объясняющего все на свете, примерно так же как марксисты почти все объясняют «классовой борьбой». Почти общепринятым стало объяснение появления мануфактур в Европе распространением новой техники. Например, известный теоретик постиндустриального общества Питер Дракер в книге «Посткапиталистическое общество» пишет, что, поскольку, новую технику нельзя было эффективно использовать в ремесленных мастерских, то потребовалась концентрация производства, то есть создание мануфактур. Тут абсурдно даже то, что по определению мануфактура – это ручное производство. Хорошо известно, что многие технические средства, внедренные в эпоху индустриальной революции известны давно. Скажем, та же паровая машина была известна в древности. Почему же промышленная революция не началась при Героне Александрийском?

Александрия в те времена представляла, с точки зрения теоретиков постиндустриализма, место, где были все условия для начала промышленной революции. Тамошние ученые уже ушли от чисто созерцательного изучения природы, принятого в Греции в классическую эпоху и были, скорее, экспериментаторами и прикладниками. Кроме всего прочего, в Александрии существовали и научные учреждения – Александрийский мусейон и Александрийская библиотека. Так что в Александрии были условия для обмена знаниями между инженерами и учеными. Это тем более интересно, что многие александрийские ученые были и выдающимися инженерами. Кроме упоминавшегося Герона, следует назвать Никомеда, Ктесибия, и конечно, Архимеда, который жил и работал в Сиракузах, но был тесно связан с Александрийской научной школой, прежде всего с Эратосфеном и Кононом. Однако их изобретения почти не нашли применения в то время, хотя тот же Герон, кроме паровой машины изобрел еще много кое-чего, хотя бы таксометр и автомат для продажи напитков. Но в Александрии не было подходящих организационно-хозяйственных структур для коммерческого использования этих изобретений. Подобные структуры возникают лишь когда возникает потребность в соответствующем уровне разделения труда, а он, как это установил Адам Смит, ограничивается рынком. Иными словами, в древней Александрии, запросы рынка удовлетворялись ремесленниками, поэтому там не было необходимости для концентрации капитала, а значит, изобретения Герона и не могли дать коммерческую выгоду при использовании.

Абсурдность технологического детерминизма видна хотя из известной дискуссии об экономической эффективности компьютера. Как отмечал лауреат Нобелевской премии Роберт Солоу, "мы видим компьютеры повсюду, но только не в официальных цифрах роста производительности". Другими словами, новые технологии не сыграли существенной роли в повышении эффективности производства и становлении новых организационно-хозяйственных структур. Производство компьютеров выросло потому, что их производители по существу создали рынок для своих изделий. Вполне вероятно, что теория технологического детерминизма, как и теория классовой борьбы, имеет, в основном, пропагандистский смысл. Цель этой пропаганды – показать, что технологическая революция происходит сама собой, спотанно и без участия лидеров. Ее участники верят в то, что они добровольно сотрудничая, без принуждения со стороны правительства могут сотворить Новый Мировой Порядок, при котором не будет недостатка материальных благ. Как же удается добиться такого сотрудничества? Ведь прямое принуждение со стороны правительства отсутствует – его сразу бы заметили чувствительные англо-саксонские души. Классической рыночной координации мы тоже не наблюдаем – она возможна лишь при условии, что добровольное сотрудничество экономически экомически эффективно.

Ответ на этот вопрос достаточно прост и не нов. Сплотить людей помогает Враг, не существенно - истинный или вымышленный. Эту технологию хорошо понимали авторы «Властелина Колец» и «Властелина Свастики». Хорошо ее понимали Рональд Рейган и Джордж Буш-старший, понимает и Буш-младший. И Враг у них один тот же – темные силы где-то на Востоке. Правда, в некотором отношении нынешние властелины все же ближе к герою романа Адольфа Гитлера Феррику Яггеру. Это при нем республика Хелдон прошла путь от паровых машин до межзведных полетов. Ну, что ж таков Zeitgeist, что в переводе с родного языка автора «Властелина Свастики» означает «дух времени»...